refik.in.ua 1 2 ... 18 19


Янвиллем ван де Ветеринг

Япония. Год в дзен-буддийском монастыре















Глава 1

Ворота монастыря, курица, продавец лапши



Ворота монастыря в Киото, духовной столице Японии. Если Токио — фактическая столица, то Киото — город священный, священный настолько, что американцы его не бомбили после обещания японцев удалить из города все зенитные орудия. В Киото восемь тысяч храмов, почти все буддийские. Я в одиночестве стоял у ворот одного из таких храмов, дзенского монастыря. Мне двадцать шесть лет, я опрятно одет, вымыт и выбрит, я пришел сюда, чтобы стать монахом или послушником. Жаркое летнее утро 1958 года. Я поставил на землю чемодан, в котором лежали только одежда, книги и туалетные принадлежности. Такси, на котором я сюда добрался, уехало. Передо мной серые отштукатуренные стены, футов шесть высотой, покрытые сверху черепицей из серой обожженной глины. За ними видны сосны с красивой кроной. Заботливые и умелые руки ухаживают за ними, обрезают ветви. Чуть дальше высится крыша храма: вершина плоская, бока покатые, с резко загнутыми вверх краями.

Я приехал в Японию несколько дней назад. Голландский корабль, на котором я прибыл из Африки через Бомбей, Сингапур и Гонконг, бросил якорь в Кобэ.

Никаких адресов, никаких знакомых, никаких рекомендательных писем. Денег у меня на три года умеренной жизни с редкими вспышками экстравагантности. Я не остался в Кобэ, а сразу же отправился в Киото (час езды на поезде). Я увидел зеленые японские поля зеленее лугов Голландии. Они пестрели серыми рекламными щитами. Я не мог их прочесть, и это делало картину сюрреалистичной. Я разглядывал попутчиков. Мужчины в старомодных европейских костюмах и белых рубашках, большинство без галстуков. Женщины в кимоно, маленькие и покорные, но с блестящими, любопытными глазами.


По-видимому, смотреть на меня было любопытно, так как они прикрывали рты ладошками, опускали взгляды и хихикали. Самый обычный по европейским меркам, здесь я оказался гигантом. Гигантом, пришельцем, редким созданием. Студент в форме, будто сошедший с фотографий времен Первой мировой войны, обратился ко мне на плохом английском. Турист ли я? Да, турист.

— Моя страна красивая, — сказал он.

Да, я заметил. Разговор прервался. Мы улыбнулись друг другу. Он угостил меня ароматной сигаретой. Я снова выглянул в окно.

Мне говорили, что Киото — это город храмов. Храмов и монастырей, таинственных, хранящих загадки, полных мудрости. Именно это я и искал. Мудрость, умиротворенность, безмятежность. В каждом монастыре есть ворота, дверь, вход, через который впускают тех, кто ищет мудрости, при условии, что ищущий искренен и честен.

Я стоял и смотрел на ворота. Небольшого размера деревянная конструкция в классическом китайском стиле, искусно сработанная черепичная крыша, множество украшений. Массивные створки были распахнуты.

Я оглянулся на улицу перед монастырем и обнаружил, что уже не один. У моих ног ходила курица, деловито высматривая в песке еду. Издалека приближался какой-то мужчина, толкавший перед собой тележку. Ветер донес запах жареной лапши. Мужчина вертел деревянную трещотку, и ее звук приподнял бы мне настроение, если бы я не думал о воротах. В монастыре никто о моем приезде не знал. Вчера я заночевал в небольшой гостинице. Швейцар говорил по-английски, и я спросил у него адрес действующего дзенского монастыря, в котором можно было бы изучать дзен. Он посмотрел на меня с удивлением: такие монастыри не были открыты для посетителей. Почему бы мне не отправиться туда или сюда: там сады и статуи, которыми можно полюбоваться. Если я захочу, он найдет мне проводника. Здесь любят свой город, и проводник показал бы мне множество достопримечательностей. Но я хотел изучать дзен.

Швейцар так и не понял меня. Он решил, что мне надо побеседовать с дзенским наставником, что я — журналист, собирающий материал для статьи. Мысль о моем желании поселиться в монастыре и стать монахом оказалась выше его понимания. Тем не менее я получил у него адрес и объяснения, как туда добраться.

Его объяснения оказались замысловатыми, и потому я взял такси. И вот я здесь. Продавец лапши подошел ко мне. Он остановил тележку и вопросительно глянул на меня. Я кивнул. Он принялся накладывать в миску лапшу и овощи. Очень приятный запах! Продавец замешкался, потом протянул мне пару палочек для еды, ложки у него не было. Я понятия не имел о цене и вручил ему пригоршню мелочи. Он легонько присвистнул и взял с моей ладони несколько монет, что-то около шести пенсов. Увидев, что я умею есть палочками, он облегченно улыбнулся и поклонился. Потом бросил немного лапши на землю, и курица набросилась на нее, словно это червяк. Мы оба рассмеялись. Да, подумал я, люди здесь, кажется, благодушные. Стоит, наверное, попытаться. И я качнул большой колокол из позеленевшей бронзы, который висел под крышей ворот. Продавец лапши торопливо поклонился мне и куда-то заспешил со своей тележкой. Позднее я узнал, что колокол был священным и пользовались им только во время религиозных церемоний, а от посетителей вовсе не требовалось шумно заявлять о своем приходе. Вот он, этот момент, ради которого я порвал с прежней жизнью и приехал сюда. Начало новой жизни, которую я с трудом себе представлял. Торжественный момент. Я — новорожденный, чистая страница. Радуясь и волнуясь, я вошел в сад и увидел монастырь во всем его великолепии, не огражденный стеной. Монастырь выглядел спокойным, погруженным в глубокое умиротворение. Казалось, он вырос из земли как часть сада, сада без цветов, но с камнями, кустами, деревьями и аккуратными ровными дорожками. И везде мох — множество разновидностей мха, от светло-серого до темно-зеленого. Спокойные, мирные тона. Впрочем, монах, шедший мне навстречу, вовсе не казался мирным. Трудно было признать в этом привидении своего современника. Нелепый гном в сандалиях на дощечках, благодаря которым он стал на два дюйма выше. Одет в черное платье, затянутое белым поясом так, что ноги были обнажены до колен. Его можно было принять за женщину, прачку или уборщицу, которую оторвали от корыта или тряпки. Монах быстро приближался ко мне, и его широкие рукава энергично развевались во все стороны. Голова гладко выбрита, а улыбка, убежище взволнованного японца, отливала металлом, поскольку зубы его были серебряными.


Не дойдя до меня нескольких шагов, монах остановился и поклонился. Его поклон заметно отличался от тех, к которым я привык. Японцы приветствуют вас поклоном, обычно делают это быстро и машинально. Спина согнулась на миг и тут же приняла прежнее положение. Но этот поклон был очень церемонным. Монах прислонил руки к бедрам и переломился в поясе так, что руки скользнули ниже колен. Я, как мог, скопировал его поклон.

— Добрый день, — сказал монах по-английски. — Что вам угодно?

— Я хотел бы встретиться с вашим настоятелем, — ответил я. — Хочу узнать у него, можно ли мне здесь пожить.

Я говорил медленно и четко, но он, по-видимому, не понял. Я показал на чемодан, затем на храм. Он следил за моим указательным пальцем, по-прежнему не понимая. Мы несколько секунд молча глядели друг на друга, затем он сделал знак следовать за ним.

На крыльце храма он указал на мои ботинки, и я снял их. Потом он кивнул на статую Будды, которая виднелась в открытых дверях храма, сделанных из деревянных планок и бумаги. Я поклонился Будде точно так же, как поклонился мне монах. Мы оба поднялись по деревянным ступеням, и монах провел меня в зал, где оставил одного. Чтобы войти туда, ему пришлось открыть две двери. Двери были раздвижными, они двигались между двумя деревянными решетками. Каждый раз он опускался на толстые циновки, которые лежали на полу, почтительно открывал дверь и повторял эту церемонию с другой стороны двери, закрывая ее. Я — на священной земле. В зале не было стульев, и я расположился в неудобной позе на полу. Мне хотелось курить, но нигде не было пепельницы, и я счел неприличным курить в такой обстановке, если тебе не предлагают. За мной была ниша, сделанная из некрашеного неструганого круглого дерева, из каких-то гладких и тонких стволов или толстых веток. В нише стояла статуя какого-то японского или китайского монаха, медитирующего в позе двойного лотоса[1].


Его стеклянные глаза рассеянно смотрели на пол, взгляд был направлен на точку метрах в трех от него. Никто не появлялся, и у меня было время как следует рассмотреть статую. Различия между статуей Будды у входа в храм и статуей монаха бросались в глаза. Легкая улыбка делала Будду добрым, от него исходили умиротворенность и сострадание. Монах же казался напряженным и целеустремленным. Губы плотно сжаты, он был сосредоточен на чем-то, не принадлежащем этому миру. От него исходила сверхчеловеческая сила, могучая энергия. Но в чем-то обе статуи были похожи. И Будда, и монах были свободны, свободны от всех забот, реальных или воображаемых. Позже мне рассказали, что это — статуя основателя монастыря, дзенского учителя, жившего в Средние века, одного из самых замечательных персонажей в истории дзен-буддизма.

Деревянный монах заинтересовал меня, но немного спустя я отвернулся от его стеклянных глаз и стал смотреть в сад. Был теплый день, дверь в сад была открыта. За моей спиной курились благовония, их аромат успокаивал меня. Дверь вела на террасу, за ней виднелся сад камней с прудом, в котором лениво плавали золотые рыбки, покусывая кусочки брошенного в воду хлеба. Вдруг на веранде появился какой-то монах с тряпкой. Он с силой прижимал тряпку к полу и при этом быстро передвигался, что напомнило мне кадры из старых комедийных фильмов. Вскоре он появился снова, двигаясь как и прежде и напоминая большого жука. Я по-прежнему смотрел в сад, перед глазами у меня по-прежнему стояла статуя учителя, и я чувствовал исходящую от этого человека угрозу. Тогда я еще не знал, что этот легендарный учитель, многие годы изучавший дзен, не воспользовался своим высоким званием и на протяжении двадцати лет скрывался от людей. Он жил вместе с нищими и бездомными под мостами Киото и внешне ничем не отличался от них. Император, последователь дзен-буддизма, слышал о том, что некий великий учитель прячется в столице, по слухам где-то среди городских бродяг. Говорили, что он очень любит дыни. Император переоделся, наполнил большую корзину дынями и отправился с ней по городу. Под одним мостом он встретил нищего, глаза которого как-то необычно сверкали. Он указал нищему на корзину и сказал: «Возьми дыню, но только не руками», на что нищий ответил: «Дай мне дыню, но только не руками». Вскоре император пожертвовал немало денег на строительство дзенского храма и сделал этого учителя его настоятелем.


Ожидая, когда кто-нибудь придет, я вспомнил слова о том, что поиски Бога — это двойное действие. Ищущий его с болью карабкается вверх, и в то же время, но он об этом даже не подозревает, его подталкивают. «Неплохо было бы, — подумал я, — если бы этот могущественный учитель помог мне в моем движении к высшим сферам».

Пока я размышлял, вошел монах. Я смущенно поклонился, монах кивнул и велел следовать за собой.

Мы вернулись на крыльцо, и я снова надел ботинки. Мы миновали галерею с такой же крышей, что и на воротах, и вошли в небольшой дом. Вероятно, здесь-то и жил настоятель монастыря. Я читал, что дзенские наставники живут отдельно от монахов и не слишком-то утруждают себя монастырскими делами. Ежедневные заботы их минуют. Они заняты другим: духовным наставлением монахов и послушников, которых принимают у себя по очереди.

Мы поднялись на второе крыльцо, и я увидел там пару больших башмаков западного образца в окружении японских сандалий. Монах раздвинул дверь и удалился. Я оказался в комнате с пожилым японцем благородного вида и молодым западным человеком, пристально смотревшим на меня. Я поклонился, мне ответили двумя приветливыми кивками.

— Садитесь, — проговорил молодой человек по-английски с американским акцентом.

По-видимому, ему было лет тридцать с небольшим. Его джинсы и полосатая рубашка совершенно не соответствовали тому, что его окружало.

— Меня зовут Питер, — сказал американец. — Вам повезло, что я оказался поблизости, поскольку здесь говорят только по-японски. Наставник хотел бы узнать, почему вы поставили свой чемодан в зале храма.

Дальнейший разговор проходил между наставником и мною. Американец только переводил и никак не комментировал то, что слышал.


Я немало прочел о дзенских учителях и знал, что они не любят много говорить и предпочитают вообще обходиться без слов. Если верить книгам, они могут внезапно закричать, подставить идущему подножку, дать подзатыльник или сказать что-то, лишенное всякого смысла. Я решил высказаться по возможности кратко и четко.

— Я приехал сюда, — начал я, — чтобы узнать смысл жизни. Буддизму известен смысл, который я пытаюсь отыскать, буддизм знает, какой путь ведет к просветлению.

Проговорив эти слова, я пришел в замешательство. Я чувствовал, что у жизни должен быть смысл, и поэтому довольно глупо прозвучало мое признание в том, что смысл жизни мне неизвестен. Но я не знал, как сказать по-другому. К моему удивлению, наставник тут же ответил, хотя я был уверен, что он промолчит. Когда Будду спрашивали, существует ли у жизни смысл, бесконечна ли Вселенная, можно ли говорить о ее первопричине, он вместо ответа хранил «благородное молчание». Таким образом он давал понять, что вопросы были неправильно сформулированы. Мозг — это инструмент для решения довольно специфических задач. Столкнувшись с подлинными тайнами, мозг начинает буксовать: он не способен ни правильно сформулировать вопросы, ни дать на них ответы. Чтобы прийти к истинному пониманию, к просветлению, необходимо воспользоваться совершенно другим инструментом — интуитивным озарением, которое можно развить в себе, следуя буддийскому восьмеричному пути[2].

Будда как человек практичный хотел, чтобы его ученики использовали открытый им метод.

Однако дзенский наставник, старик в скромном сером одеянии, лет под восемьдесят, но с ясными, сверкающими глазами, не желал хранить благородное молчание.

— Ну что ж, — сказал он, — у жизни есть смысл, хотя довольно странный. Когда вы пройдете весь путь до конца, вы поймете, что просветление — это шутка.

— Шутка, — повторил американец и с серьезным видом посмотрел на меня. — Жизнь — это шутка, когда-нибудь вы это поймете. Не сейчас, но со временем.

Я спросил, могу ли я стать его учеником. Учитель утвердительно кивнул, чем очень меня удивил. Вероятно, прочитанные мною книги о дзен-буддизме написали недостаточно сведущие люди. В них сообщалось, что дзенские наставники неохотно берут новых учеников, почти всегда обставляя его вступление всевозможными препятствиями. Например, говорили, что наставник слишком стар, болен или занят и потому не может принять нового ученика. Или что желающий не готов к ученичеству, но его могут временно взять в монастырь как дровосека или земледельца.


следующая страница >>