refik.in.ua   1 ... 6 7 8 9 10

4
На следующий вечер девочка снова появилась в моей комнате.

Привезла на своей тележке ужин — тулузскую колбасу с картофельным салатом на гарнир, фаршированную рыбу, вроде морского судака, салат из молодых побегов и в придачу крепкий чай в симпатичном чайничке, расписанном крапивными листьями. Чашка и ложка тоже были идеальной старинной формы.

«Ешь, не спеши. И чтобы ничего не оставалось», — показала она и улыбнулась. Фантастическая улыбка! Казалось, небо сейчас разлетится на куски.

— Ты кто? — спросил я.

«Я — это я. Вот и все». — Я не мог слышать ее слов, они проникали прямо в душу. Поразительное чувство.

— А Человек-Овца говорит, что ты не существуешь. И еще…

Она приложила пальчик к губам, приказывая мне молчать.

И я замолчал. Я мастер выполнять чужие приказы. Можно даже сказать, у меня к этому особые способности.

«У Человека-Овцы свой мир, у меня свой и утебя тоже свой. Так?»

— Так.

«Выходит, в мире Человека-Овцы меня нет, но это же не значит, что я вообще не существую в природе».

— Хм-м, — сказал я. — То есть все эти миры в этом месте смешались в кучу. Где-то они пересекаются, где-то нет.

«Правильно».

Все-таки голова у меня работает. Не все так плохо. Просто после того как меня собака укусила, внутри что-то немножко сдвинулось.

«Ну, раз ты все понял, ешь скорее».

— А если я все съем, посидишь со мной чуть-чуть? — попросил я. — Одному знаешь как скучно.

По лицу девочки пробежала улыбка. Она устроилась на краю кровати и, аккуратно положив руки на колени, стала смотреть, как я ем. Девочка напоминала мне стеклянную статуэтку, облитую ласковым светом наступившего утра.

— Знаешь, недавно я видел девочку, похожую на тебя, — сказал я, поглощая картофельный салат. — И лет ей примерно сколько же. Такая же красивая, и пахло от нее также.

Она снова улыбнулась.

— Хорошо бы ты познакомилась с моей мамой. Еще я бы тебе скворца показал. У нас такой классный скворец живет.


Девочка еле заметно повела головой.

— Мама тоже классная, конечно, — добавил я. — Только она слишком за меня переживает. А все потому, что в детстве меня собака укусила. Но это я был виноват, мама ни при чем. Зря она так из-за этого беспокоится. Ведь собака…

«А какая это была собака?»

— Большая, черная. В кожаном ошейнике с драгоценным камнем. Глаза зеленые. Лапы толстенные и на каждой по шесть когтей. Кончики ушей раздвоенные нос коричневый, как будто на солнце загорел. Тебя собаки когда-нибудь кусали?

«Нет. Но ты доедай».

Я молча продолжал. Покончив с ужином, сложил тарелки, выпил чай.

«Давай убежим отсюда и вместе вернемся к твоей маме и к скворцу?»

— Хорошо бы, — сказал я. — Но отсюда не убежишь. Все двери заперты, а за ними темный лабиринт. А потом, если я убегу, Человека-Овцу накажут. Очень строго.

«Но ты же не хочешь, чтобы у тебя мозги высосали? Тогда мы с тобой больше никогда не увидимся».

Я покачал головой.

Как все перемешалось! Ничего не поймешь. Кому нужно, чтобы в его мозгах кто-то копался? И с девочкой расставаться не хотелось. Но в то же время я боялся снова оказаться в темноте. Да и разве можно Человека-Овцу так подставлять?

«Человек-Овца пойдет с нами. Убежим втроем — ты, я и он».

— Это другое дело, — обрадовался я. — А когда?

«Завтра. Завтра старик будет спать. Он спит только в ночь перед новолунием».

— А Человек-Овца согласится?

«Не знаю. Он должен сам решать».

— Понятно.

«Мне уже пора. Не говори ничего Человеку-Овце до завтрашнего вечера».

Я кивнул. А девочка, как и накануне вечером, выскользнула в неплотно прикрытую дверь.

Только я погрузился в чтение, как пришел Человек-Овца с подносом — принес пончики и лимонад.

— Ну что, продвигаешься? — поинтересовался он

— Продвигаюсь.

— Я пончики принес, как обещал. Только что пожарил. Корочка хрустит. Ешь, пока свежие.


— Спасибо.

Я убрал книгу и принялся за пончики. Они и впрямь оказались что надо — хрустящие и необыкновенно вкусные.

— Как? Годится?

— Объедение, — похвалил его я. — Нигде таких пончиков не найдешь. Вам бы пончиковую открыть. От посетителей отбоя не будет.

— Эх! Я тоже об этом думал. Как было бы хорошо.

— Просто замечательно.

Человек-Овца уселся на кровать — на то самое место, где до него сидела девочка. Его хвостик свешивался с краю.

— Ничего не получится, однако, — возразил он. — Куда мне с такой внешностью. Да и зубы я редко чищу…

— Я вам помогу. Пончики буду продавать, тарелки мыть, салфетки раскладывать, деньги считать. А вы бы на кухне пончики жарили.

— Если так, то, конечно, — грустно проговорил Человек-Овца. Что же он хотел сказать?

А в результате меня здесь так и будут хлестать ветками по морде, а из тебя скоро мозги высосут?…

Помрачневший Человек-Овца взял поднос и вышел из комнаты. Я подумал, не рассказать ли ему о плане побега, но, вспомнив слова девочки, промолчал. Как бы там ни было, надо дождаться завтрашнего дня. Тогда все и выяснится.

Я взялся за «Дневник сборщика податей» и снова превратился в ибн Армуда Хасюра. Днем я хожу по улицам Багдада, а вечерами кормлю попугаев. В ночном небе плывет острая как бритва полоска месяца, откуда-то издалека доносятся звуки свирели. Чернокожий слуга курит благовония и отгоняет от меня мошек маленьким опахалом.

В постели меня дожидается одна из трех жен — та самая красивая девочка.

«Прекрасная луна. Завтра новолуние».

— Надо попугаям корма дать, — говорю я.

«Ты же совсем недавно их кормил».

— Неужели? — У меня вечно одни попугаи на уме.

Девочка начинает раздеваться, и я тоже снимаю одежду. Ее гладкая кожа источает изумительный аромат. Месяц-бритва льет на нее таинственный свет. Свирель звучит, не смолкая. Я обнимаю жену на широком ложе, накрытом балдахином, — таком огромном, что на нем могли бы поместиться несколько автомобилей. Из соседней комнаты раздаются крики попугаев.


«Прекрасная луна, — говорит она некоторое время спустя. — Завтра новолуние».

— Да, — вторю ей я.

Новолуние… Что-то связано с этим словом. Какие-то воспоминания. Я зову слугу и, не вставая с кровати, раскуриваю кальян.

Новолуние, новолуние… Я пытаюсь вспомнить, но не могу.

«Наступит ночь новолуния и все выяснится».

Она права: наступит ночь новолуния и все выяснится.

И я заснул.

5
Ночь новолуния подплыла, как слепой дельфин.

Из подвала библиотеки небо, конечно, не разглядишь. И все же чернильно-синяя тьма просочилась сквозь тяжелую металлическую дверь в подземный лабиринт и беззвучно заполнила пространство вокруг меня. Ночь новолуния наступила.

Вечером явился старик — проверить, как у меня идут дела. В том же самом костюме. За поясом все тот же ивовый прут. Узнав, насколько я продвинулся, он, похоже, остался доволен. Я тоже обрадовался, поняв, что угодил.

— Хм-м. Не ожидал. Толковый ты парень. — Старик с хрустом поскреб подбородок.

— Спасибо. — Я очень люблю, когда меня хвалят.

— Чем быстрее ты с этими книгами разделаешься… — Он вдруг умолк и уставился на меня. Смотрел в глаза долго-долго, не отрываясь. Я несколько раз безуспешно пытался отвести взгляд. Две пары глаз будто связала намертво какая-то неведомая сила. Глаза старика вылезли из орбит, и стены комнаты покрыла белая и черная краска, наполнявшая его белки и зрачки. Старая, поблекшая, тусклая краска. Все это время он не моргнул ни разу. Наконец выкатившиеся глазные яблоки старика стали отдаляться, словно их уносило течением, и вернулись на свое место. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Чем быстрее разделаешься, тем скорее выйдешь отсюда. Ни о чем другом думать не надо. Понял?

— Да, — ответил я.

— Как тебе тут? Всем доволен?

— Как там моя мама и скворец, не знаете?

— Мир движется сам по себе, — отвечал старик — Каждый думает о себе и живет, пока не придет его день. И твоя мать, и твой скворец. Все одинаковые.


Не очень понимая, что он имеет в виду, я все равно поддакнул и кивнул.
Не прошло и получаса после ухода старика, как в комнату, так же неслышно ступая, вошла девочка.

— Ночь новолуния, — сказал я.

«Да».

Она тихо опустилась на край кровати. Тьма, которую принесла с собой эта ночь, колола глаза.

— Ну что, уходим сегодня? — спросил я.

Девочка молча кивнула.

Она показалась мне страшно усталой, необычайно бледной, почти прозрачной. Ее тело было будто соткано из еле заметно дрожащего воздуха.

— Что-нибудь не так?

«Есть немного. Это из-за новолуния. С наступлением новолуния начинаются разные отклонения».

— А со мной вроде ничего.

Девочка улыбнулась:

«С тобой ничего. Тогда все в порядке. Ты обязательно отсюда выберешься».

— А ты?

«О себе я сама позабочусь. А ты думай о себе».

— Но я не смогу без тебя.

«Тебе так кажется. Правда. Ты стал сильнее и дальше будешь быстро набираться сил. Никто не сможет тебя одолеть».

— Правда? Вот уж не подумал бы, — удивился я.

«Как отсюда выбраться, знает Человек-Овца. Идите первыми. А я потом. Честно».

Я кивнул, и она исчезла — как растворилась в воздухе. И на меня накатила такая тоска! Я почувствовал что больше никогда ее не увижу.
Около девяти появился Человек-Овца с полной тарелкой пончиков.

— Ну что? — заявил он. — Бежим сегодня вечером?

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Мне девочка рассказала. Очень красивая. Я понятия не имел, что здесь есть такая девочка. Подружка твоя?

— Угу, — буркнул я.

— Вот бы мне такую подружку, — сказал Человек-Овца.

— Выбраться бы отсюда. Тогда ты себе много подружек заведешь. И друзей тоже.

— Хорошо бы, — мечтательно протянул Человек-Овца. — Но если не получится, нам такое будет… И мне, и тебе.

— Понятно. — То, что будет, — это факт. Что же с нами сделают?


Мы ели пончики, запивая их виноградным соком. Есть совсем не хотелось, ноя все-таки запихал в себя два пончика. Человек-Овца умял целых шесть штук. Вот это аппетит…

— Перед тем как дело начинать, надо как следует подкрепиться, — сказал он и толстым пальцем вытер перепачканный в сахарной пудре poт.
Откуда-то донесся бой стенных часов. Девять. Человек-Овца встал, приноравливаясь, тряхнул рукавами. Время!

Мы вышли из комнаты и, крадучись, чтобы не разбудить старика, двинулись по мрачному коридору-лабиринту. По дороге я разулся и сунул ботинки в какую-то щель. Жалко, понятное дело, целых двадцать пять тысяч иен за них отдали, но ничего не поделаешь. И как это меня сюда занесло… Мама, наверное, рассердится, когда увидит меня босиком. Я, разумеется, объясню ей, почему их выбросил — чтобы мозги не высосали, — только вот поверит ли она? Вряд ли. Скорее всего, подумает, что я вру. Наверняка. Кто ж в такое поверит — что в подвале библиотеки у людей мозги высасывают? Как же тяжело, когда говоришь правду, а тебе не верят! Вот какие мысли крутились у меня в голове, пока мы шли до металлической двери. Человек-Овца молча шел впереди. Ростом он был на полголовы ниже меня, и его пришитые уши болтались у меня прямо перед носом.

— Эй? — окликнул его я. — Может, я схожу, ботинки подберу? Можно?

— Чего? Ботинки? — в легком недоумении спросил Человек-Овца. — Ты что? Какие еще ботинки? Забудь о них. Тебе что дороже: ботинки или мозги?

— Хорошо, — сказал я. Пришлось смириться.

— Старик сейчас спит, конечно, но, знаешь, какой он чуткий. Так что смотри!

— Все понятно, — согласился я.

— Что бы ни случилось, не повышай голоса. Если старик проснется и вскочит, я ничего сделать не смогу. Хлестнет меня ивовым прутом и все — сдаюсь, лапки кверху.

— У него этот прут какой-то особенный, что ли?

— Да вроде нет, — задумавшись на секунду, сказал Человек-Овца. — С виду обыкновенный прут. Хотя не знаю.


Я тоже не знал.

— Ну как? — спросил Человек-Овца, немного погодя.

— Что?

— Забыл про ботинки?

— Забыл, — отозвался я, хотя он мне как раз напомнил о потере. Очень ценные ботинки, мамин подарок ко дню рождения. Замечательная вещь, а скрипели как! Просто песня! А вдруг из-за этих проклятых ботинок мама на скворце станет обиду вымещать? Она считает, что он ее достает.

Хотя он совсем ненадоедливый. Очень тихая и аккуратная птичка. Куда тише, чем собака, к примеру.

Собака.

При мысли о собаке у меня холодный пот выступил. Почему это все держат собак? Чем скворцы-то хуже? И почему мама скворцов не любит? И зачем только я поперся в эту библиотеку в таких дорогих ботинках?
Наконец мы достигли металлической двери. Возле нее пришедший с новолунием мрак казался еще гуще. Человек-Овца подул на кулаки, помахал руками, сводя и разводя их в стороны.

После этих упражнений он сунул руку в карман и, достав связку ключей, с улыбкой посмотрел на меня:

— Тишина!

— Есть, — прошептал я.

Еле слышный скрежет ключа в замке эхом отозвался во всем теле. Выждав несколько секунд, Человек-Овца тихонько надавил на дверь. В образовавшуюся щель мягко хлынула непроницаемая тьма. Новолуние нарушает гармонию воздушных сфер.

— Не бойся, — похлопав меня по руке, сказал Человек-Овца. — Все идет как надо.

Ой ли? — подумал я.

6
Человек-Овца извлек из кармана электрический фонарик, нажал на кнопку. Рассеянный желтоватый луч осветил ступени той длинной лестницы, по которой старик вел меня в подземелье. Там, на верхней площадке, начиналась другая часть непонятного лабиринта.

— Эй? — позвал я Человека-Овцу.

— Что?

— А ты наверху дорогу найдешь?

— Думаю, вспомню, — не очень уверенно ответил он. — Хотя я уже года три-четыре там не был, так что не знаю точно. Уж как-нибудь разберемся.

Я огорчился, но вида не показал — решил промолчать. Какой смысл сейчас об этом говорить? Будь что будет, в конце концов.


Бесшумно ступая, мы стали подниматься по лестнице. Человек-Овца в старых кроссовках, я вообще босиком. Он шел впереди, освещая себе дорогу фонариком, а я тащился следом в полной темноте, то и дело утыкаясь ему в зад. Шажки у него были маленькие, и мне никак не удавалось приспособиться к его походке.

Над холодной и скользкой лестницей тянулся обшарпанный каменный свод. Можно подумать, этим ступенькам несколько тысяч лет. Я не чувствовал никаких запахов, но местами воздух напоминал слоеный пирог, причем каждый слой — со своими плотностью и температурой. Спускаясь в подземелье, я этого не заметил. Скорее всего, просто не обратил внимания. Время от времени я на что-то наступал. Мягкое, вроде слизняка, и жесткое — оно с хрустом лопалось под ногами. Не иначе, какие-нибудь насекомые. Впрочем, в темноте все равно не разберешь. В любом случае ощущение было отвратительное. И зачем я только ботинки скинул… Наконец подъем, казавшийся бесконечным, закончился, и мы перевели дух. Ноги совершенно одеревенели.

— Ничего себе лестница! — сказал я. — Когда мы спускались, мне она такой длинной не показалась.

— В давние времена здесь был колодец, — объяснил Человек-Овца. — Но он высох — вода ушла, и его стали использовать для другого.

— Вот так?

— Хотя точно не знаю, просто такой разговор слышал.

Передохнув немного, мы вступили в лабиринт. На первой развилке Человек-Овца повернул было направо, но, подумав, вернулся и двинулся в левую сторону.

— Ты уверен? — забеспокоился я.

— Угу. Все так. Нам сюда.

Его слона меня не убедили. Коварство лабиринта в том, что, пока не зайдешь в него поглубже, не поймешь, на правильном ли ты пути. А когда сообразишь, что идешь не туда, уже поздно. В этом вся штука.

Несколько раз Человек-Овца сбивался и поворачивал обратно. Останавливался и, проведя пальцем по стене, облизывал его, прикладывал к полу ухо бурчал что-то паукам, раскинувшим сети на потолке, принюхивался, с шумом втягивая в себя воздух. Словно осваивал новые, непривычные для него контуры памяти.


Время летело — похоже, уже приближался рассвет. Человек-Овца то и дело доставал фонарик, чтобы посмотреть, который час.

— Без десяти три, — сказал он. — Новолуние слабеет, теперь надо быть осторожнее.

Он был прав: окутывавшая нас тьма вроде и в самом деле меняла плотность. Острая резь в глазах немного отпустила.

Мы торопились. Нужно добраться к последней двери до рассвета. Не успеем — старик проснется, увидит, что нас нет, и тут же бросится в погоню. Тогда нам конец.

— Ну как? Успеваем? — спросил я.

— Угу. Все в порядке. Дальше я дорогу знаю. Вспомнил. Не беспокойся. Я тебя выведу. Положись на меня.

Он действительно вспомнил. Поворот, еще один, еще… Лабиринт заканчивался, наконец мы оказались в прямом коридоре. Человек-Овца повел лучом фонарика, и впереди замаячила та самая дверь. Из щелей в дверном проеме пробивался зыбкий бледный свет.

— Гляди! Я же говорил! — торжествовал Человек-Овца. — Дальше уже ерунда. Откроем дверь и все.

— Спасибо вам.

Человек-Овца снова полез в карман за ключами и открыл дверь. Перед нами был подвал библиотеки. С потолка свисала лампочка, под ней стоял стол, за которым сидел старик и в упор смотрел на нас. Рядом пристроился большой черный пес. С зелеными глазами, в кожаном ошейнике с драгоценным камнем. Лапы толстенные и на каждой по шесть когтей. Кончики ушей раздвоенные, коричневый нос. Та же самая псина, которая меня тогда тяпнула! В окровавленной пасти она держала скворца.

Не помня себя, я закричал. Протянув руку, Человек-Овца поддержал меня.

— А я уж вас заждался, — проговорил старик. — Что вы так долго-то?

— Сэнсэй, тут много причин.

— Заткнись! — заорал на него старик. Выхватив ивовый прут, он со свистом хлестнул им по столу. Псина навострила уши. Человек-Овца умолк. В подвале повисла мертвая тишина.

— Итак, как же ты сюда дотащился?

— А вы разве не спали? — спросил я.


— Хе-хе-хе! — гнусно захихикал старикашка. — Ну ты нахал! Уж не знаю, кто тебе это сказал. Думаешь, я так прост? Я же вас насквозь вижу.

Я вздохнул. Вот как получилось… Еще и скворец пропал ни за что.

— Ты! — старик ткнул прутом в Человека-Овцу. — Я тебя на куски порежу и брошу в яму на корм сороконожкам.

Человека-Овцу у меня за спиной колотила дрожь.

— А тебя… — Старик обратился ко мне. — Тебя я скорммлю псу. Только сердце и мозг оставлю, остальное он сожрет. Весь пол кишками и кровью вымажет.

Он с чувством рассмеялся. Зеленые глаза псины сверкнули.

И тут вдруг скворец в зубах пса стал расти на глазах Вот он уже раздулся с курицу, распирая как домкратом собачью пасть. Собака взвыла, но было уже поздно — пасть порвалась, захрустели кости. Старик в панике хлестнул скворца прутом. Никакого толку. Птица надувалась все больше, пока не прижала старика к стене. Теперь она уже была размером со льва. Скворец оглушительно замолотил крыльями, заполняя собой всю тесную комнату.

«А теперь беги», — послышался у меня за спиной голос девочки. Я оглянулся в изумлении, но увидел только Человека-Овцу, который, как и я, обалдело крутил головой.

«Ну же, скорее!» — подгонял нас ее голос. Я схватил Человека-Овцу за руку и рванулся вперед, к двери. Распахнул ее и пробкой вылетел наружу.

В этот ранний час в библиотеке не было ни души. Мы пронеслись по холлу и через окно читального зала выскочили на улицу. Бежали, пока хватало дыхания, а потом без сил повалились на газон в парке.

Неожиданно до меня дошло, что я один. Человек-Овца исчез. Я громко окликнул его, ответа не было. Уже совсем рассвело, первые лучи утреннего солнца побежали по деревьям, играя с листвой. Человек-Овца растворился без следа.

Дома меня ждала мама, готовила завтрак.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе утро.

Мы сели за стол. Скворец что-то мирно клевал в своей кормушке. Все выглядело так, будто ничего не случилось. На то, что я заявился без ботинок, мама никак не отреагировала. Только лицо ее в этот раз показалось мне чуточку грустнее, чем обычно. Хотя, может, просто показалось.


После того случая я больше ни разу не бывал в библиотеке. Иногда кажется, что я снова там, ищу выход из подвала. Нет желания даже близко подходить к этому месту. Стоит посмотреть в сумерках на библиотечное здание — ноги подкашиваются.

Иногда вспоминаю оставшиеся в подвале новые ботинки. Вспоминаю Человека-Овцу, вспоминаю девочку. Но сколько о них ни думаю, так и не могу понять, что там было на самом деле. Оставаясь в неведении, я все дальше удаляюсь от этого подвала.

Мои ботинки и сейчас стоят там в уголке, а Человек-Овца бродит где-то по этой Земле. Горестно становится от этой мысли. Все ли тогда я сделал правильно? Не знаю. Не уверен.

На прошлой неделе, во вторник, умерла мама. Похороны были тихие, и я остался один. Сейчас два часа ночи. Я сижу в темноте и вспоминаю подвал в библиотеке. Ночь чернее чернил. Совсем как в новолуние.


<< предыдущая страница   следующая страница >>