refik.in.ua 1 2 3 4





Д. Юм

ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ РЕЛИГИИ

ВВЕДЕНИЕ

Если всякое исследование, касающееся религии, имеет крайне важное значение, то преимущественно привлекают к себе наше внимание два вопроса, а именно: об основании религии в разуме и о ее происхождении из природы человека. К счастью, на первый из них, наиболее важный, может быть дан самый очевидный или по крайней мере самый ясный ответ. Весь строй природы свиде­тельствует о существовании разумного творца, и ни один рассуди­тельный исследователь при серьезном размышлении не будет в состоянии хотя бы на минуту отойти от веры в изначальные прин­ципы истинного теизма и религии. Но другой вопрос, касающийся происхождения религии из природы человека, представляет не­сколько больше трудностей. Вера в невидимую разумную силу, правда, была весьма широко распространена среди человеческого рода всюду, во все времена, но, во-первых, она, быть может, не была настолько всеобщей, Чтобы не допускать исключений, а, во- вторых, вызванные ею идеи вовсе не отличались единообразием. С одной стороны, были открыты некоторые народы, не обладаю­щие никакими религиозными чувствами, если только можно пове­рить путешественникам и историкам; с другой — нет таких двух народов и йряд ли найдутся два таких человека, которые в точно­сти сходилась бы в этих своих чувствах. Итак, данная предвзятая идея (preconception), по-видимому, не порождается каким-либо особым инстинктом или же первичным естественным впечатлени­ем вроде тех, которые дают начало себялюбию, половой любви, любви к потомству, благодарности, мстительности, ведь каждый из этих инстинктов, как оказалось, абсолютно всеобщ у всех наро­дов и во все времена и каждому из них всегда соответствует точно определенный объект, к достижению которого он неуклонно стре­мится. Начальные религиозные принципы должны быть вторич­ными, т.е. такими, которые легко поддаются извращению в силу различных случайностей и причин и действие которых в отдель­ных случаях вследствие необычного стечения обстоятельств может быть полностью предотвращено. Рассмотрение тех принципов, ко­торые порождают первоначальную веру, а также тех случайностей и причин, которые направляют ее действия, и составляет предмет настоящего исследования.

ГЛАВА I

ПЕРВОНАЧАЛЬНОЙ РЕЛИГИЕЙ ЛЮДЕЙ БЫЛ ПОЛИТЕИЗМ

Мне думается, что если мы рассмотрим развитие человеческо­го общества от грубых [его] начал до более совершенного состоя­ния, то окажется, что политеизм, или идолопоклонство, был и не обходимо должен был быть первоначальной и наиболее древней религией человечества. Это мнение я постараюсь подтвердить при помощи следующих аргументов. То, что около 1700 лет назад все человечество исповедовало политеизм, — факт неоспоримый. Принципы сомнения и скептицизма, которых придерживались не­которые философы, а также теизм, да и то не вполне чистый, од­ного или двух народов не представляют собой почвы для возраже­ний, достойных внимания. Обратимся затем к ясному свидетель­ству истории. Чем дальше мы углубляемся в древность, тем больше находим человечество погруженным в политеизм; никаких признаков, никаких симптомов какой-либо более совершенной ре­лигии. [...]



ГЛАВА IV

БОГОВ НЕ СЧИТАЛИ НИ ТВОРЦАМИ,

НИ УСТРОИТЕЛЯМИ МИРА

Единственное положение теологии, которое вызывает почти всеобщее согласие человечества, состоит в признании существо­вания невидимой разумной силы в мире. Но относительно того, суверенна или зависима эта сила, принадлежит ли она одному су­ществу иди же распределена между несколькими, какие атрибу­ты, качества, взаимосвязи или принципы действия следует при­писать таким существам, — относительно всех указанных пунк­тов существуют самые противоречивые мнения в наиболее распространенных теологических системах. Наши предки в Евро­пе до возрождения наук верили, как и мы теперь верим, в суще­ствование единого верховного бога, творца природы, который, хотя и обладает неограниченной властью, тем не менее часто при­бегает к помощи ангелов и подначальных ему исполнителей, осу­ществляющих его святые намерения. Но они верили и в то, что вся природа полна иных невидимых сил: фей, домовых, эльфов, призраков — существ, обладающих большей силой, большим мо­гуществом, чем люди, но во многом уступающих тем небесным силам, которые окружают престол бога. Предположим, однако, что кто-нибудь в те времена стал бы отрицать существование бога и ангелов. В таком случае его неверие справедливо заслуживало


бы названия атеизма, даже если бы он с помощью какого-нибудь странного, причудливого рассуждения продолжал считать про­стонародные россказни об эльфах и феях вполне верными и прочно обоснованными. Различие между таким лицом и подлин­ным теистом неизмеримо больше, чем между таким лицом и че­ловеком, категорически отрицающим всякую невидимую разум­ную силу. И было бы ошибкой, основываясь на случайном сход­стве названий, при отсутствии совпадения значений подводить столь противоположные взгляды под одно имя.

Всякому, кто без предубеждения рассмотрит этот вопрос, станет ясно, что боги политеистов нисколько не лучше эльфов или фей наших предков и так же мало заслуживают благочес­тивого поклонения или почитания. Мнимая религиозность по­литеистов в действительности представляет собой род суеверно­го атеизма, поскольку они не признают никакой сущности, ко­торая соответствовала бы нашей идее божества: ни духа или мысли в качестве первоначала, ни высшей власти и управления, ни божественных предначертаний или божественной целесооб­разности во вселенной.

Когда молитвы китайцев остаются неисполненными, они нано­сят побои своим идолам. Лапландцам служит в качестве бога пер­вый попавшийся камень, имеющий необычную форму. Египетские жрецы, объясняя культ животных, говорили, что боги, опасаясь насилий со стороны своих врагов, рожденных землей, были вы­нуждены ранее скрываться под видом животных. Кавнии, мало- азийский народ, решив не допускать к себе чужеземных богов, в определенные времена года регулярно собирались во всеоружии, наносили удары по воздуху своими копьями и шли таким образом вплоть до границ своей страны. Это, говорили они, делается для того, чтобы изгнать чужеземных богов. [...]

Но в древние времена вопрос о происхождении мира вообще мог лишь случайно входить в религиозные системы или же об­суждаться теологами. Лишь философы считали своей задачей со­здание теории о происхождении мира, но и они гораздо позже пришли к мысли воспользоваться в качестве первопричины всего духом или высшим разумом. В те времена объяснение происхож­дения вещей без помощи божества столь мало считалось нечести­вым, что Фалеса, Анаксимена, Гераклита и других придерживав шихся такой космогонической теории, не призывали к ответу, тогда как Анаксагор, первый несомненный теист среди философов, был, вероятно, первым из всех обвиненных в атеизме. [...]


ГЛАВА VI

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТЕИЗМА ИЗ ПОЛИТЕИЗМА

Учение о едином верховном божестве, творце природы очень древнее; оно распространилось среди великих и многолюдных на­ций и было воспринято всеми группами и слоями общества. Но всякий, кто подумадг бы, что это учение обязано своим успехом преобладающей силе тех неоспоримых оснований, на которых оно, несомненно, зиждется, доказал бы, что он мало знаком с невеже­ством и ограниченностью людей, а также с их неискоренимыми предубеждениями в пользу излюбленных ими суеверий. Ведь и в настоящее время даже в Европе, если вы спросите простолюдина, почему он верит во всемогущего творца вселенной, он никогда не упомянет о красоте целевых причин, которые ему совершенно не­известны, не выставит своей руки и не попросит вас рассмотреть гибкость и разнообразие суставов в его пальцах и отметить тот факт, что все они сгибаются в одну сторону, что противовесом к ним является большой палец, что внутренняя сторона руки мягка и снабжена мясистыми тканями, а также что имеются и иные ус­ловия, которые делают этот орган приспособленным к той цели, для которой он был предназначен. Ко всему этому простолюдин давно привык, и все это он рассматривает с равнодушием и без­различием. Он расскажет вам о внезапной, неожиданной смерти такого-то лица, о падении и телесных повреждениях другого, о чрезмерном зное одного времени года, о холоде и дождях друго­го, — все это он приписывает непосредственному воздействию провидения. И именно такие события, которые для правильно рас­суждающих людей являются главными затруднениями при допу­щении верховного разума, для него оказываются единственными аргументами в пользу последнего.

Многие теисты, даже самые ревностные и утонченные, отрица- м| существование провидения в частных вопросах и утверждали,


что верховный дух, или первый принцип всех вещей, установив общие законы, управляющие природой, делает их осуществление свободным и непрерывным и не нарушает каждый раз установ­ленного порядка событий особыми велениями. Мы заимствуем главный аргумент в пользу теизма, говорят они, из стройной свя­зи установленных правил и из строгого их соблюдения; при по­мощи этих же принципов мы в состоянии опровергнуть важней­шие возражения против теизма. Но большинство людей так плохо понимают это, что каждый раз, как они видят человека, припи­сывающего любые явления естественным причинам и отрицающе­го вмешательство божества в частные вопросы, они склонны по­дозревать его в самом грубом неверии. Философия в небольшой дозе, говорит лорд Бэкон, делает людей атеистами, а в боль­шойпримиряет их с религией. Под влиянием суеверных пред­убеждений люди придают значение не тому, чему следует; когда же это оказывается неудачным и они после небольшого размыш­ления открывают правильность и единообразие течения природы, то вся их вера оказывается поколеблена и рушится. Но когда после дальнейшего размышления они приходят к убеждению, что именно эта правильность и это единообразие являются сильней­шим доказательством существования преднамеренности и высше­го разума, они возвращаются к покинутой ими вере и оказыва­ются теперь в силах установить ее на более твердом и прочном основании.

Всевозможные катаклизмы и потрясения, происходящие в при­роде, разного рода диковинные вещи и чудеса — все это хотя и противоречит более всего плану мудрого правителя, однако воз­буждает в человеке самые сильные религиозные переживания, так как причины явлений кажутся в таких случаях наиболее неизвест­ными и необъяснимыми. По той же причине сумасшествие, бешен­ство, ярость и возбужденное воображение хотя и низводят людей почти до уровня животных, однако считаются состояниями духа, при которых мы только и можем вступать в непосредственное об­щение с божеством.


Таким образом, мы можем прийти к следующему общему зак­лючению: коль скоро у наций, принявших теизм, простонародье продолжает основывать это вероучение на иррациональных и суе­верных принципах, его приводит к этому мнению не ход аргумен тации, но некоторое течение мыслей, более соответствующее его развитию и способностям. [...]




ГЛАВА XV ОБЩЕЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Ограниченность грубых и невежественных людей столь вели­ка, что они не в состоянии узреть верховного творца в наиболее ясно воспринимаемых произведениях природы, к которым они вполне привыкли; однако трудно поверить, что эту идею, если она будет внушена, может отвергнуть человек со здравым умом. На­мерение, цель, план очевидны во всем, и, как только наше пони­мание расширится до рассмотрения первоначального происхожде­ния этой видимой системы мира, мы вынуждены будем принять с самым глубоким убеждением идею о некоторой разумной причине или о разумном творце. Такое же значение имеют единообразные законы, управляющие всей организацией вселенной; они неизбеж­но внушают нам представление о единстве и неделимости высшего разума, если только этой столь разумной теории не противодей­ствуют предубеждения нашего восприятия. Даже противоречия в природе, обнаруживаясь всюду, становятся доказательствами не­которого связного плана и свидетельствуют о едином намерении, о единой, хотя и необъяснимой и непостижимой, цели. [...]

Какое это благородное преимущество для человеческого разу­ма достигать познания верховного существа и быть способным зак­лючать на основании видимых произведений природы о таком воз­вышенном начале, каким является ее верховный творец! Но повер­ните медаль обратной стороной, бросьте взгляд на большинство народов и эпох, исследуйте те религиозные принципы, которые фактически господствовали в мире, — вряд ли вас можно будет убедить в том, что они суть нечто большее, чем бред больных лю­дей, вы скорее будете склонны рассматривать их как игривую фантазию обезьян в образе людей, чем как серьезные, положи­тельные, догматические утверждения существа, которое величает­ся разумным.


Вслушайтесь в словесные уверения людей — ничто так не дос­товерно, как их религиозные принципы! Рассмотрите их жизнь —

и вы вряд ли поверите, что они хоть сколько-нибудь полагаются на эти принципы.

Самое сильное и искреннее усердие не дает нам гарантии про­тив лицемерия, а самое явное нечестие сопровождается тайным страхом и угрызениями совести.

Нет таких явных богословских нелепостей, которые не были бы порой принимаемы людьми величайшего ума и развития. Нет таких строгих религиозных правил, которые не соблюдались бы зачастую самыми сластолюбивыми и самыми распутными людьми.

Невежество есть мать благочестия — это изречение стало пословицей и подтверждается всеобщим опытом. [Но] отыщите народ, у которого совершенно нет религии; если вы вообще найде­те таковой, будьте уверены, что он стоит лишь на несколько сту­пеней выше животных.

Есть ли что-либо более чистое, чем нравственные правила, включенные в некоторые богословские системы? Есть ли что-либо более извращенное, чем те поступки, к которым приводят эти сис­темы?

Отрадные картины, рисуемые верой в будущую жизнь, упои­тельны и привлекательны, но как быстро они рассеиваются при воображении тех ужасов, которые овладевают человеческим духом более крепко и на более продолжительное время!

В целом это загадка, энигма, необъяснимая тайна. Сомнение, недостоверность, отказ от всякого суждения — вот, по-видимому, единственный результат самого тщательного исследования данно­го вопроса. Но такова уж немощь человеческого разума и так не­преодолимо вредное влияние общего мнения, что мы с трудом смогли бы придерживаться этого преднамеренного сомнения, если бы не расширяли свой кругозор и, противопоставляя один вид су­еверия другому, не вовлекали их во взаимную борьбу, а сами, пользуясь их распрями и гневом, не удалялись благополучно в спокойную, хотя и туманную, область философии.


Это правда, что Спиноза утверждает, что «порядок и связь идей те же самые, что и порядок и связь вещей». И то, что в данном случае он высказывает, имея в виду лишь одно-един- ственное самостоятельное существо (Бога), в другом месте («Этика», Часть V, § 581) он утверждает еще решительнее, ка­саясь, преимущественно души: «идеи и понятия вещей нахо­дятся в душе в том же самом порядке и взаимосвязи между собой, в каких упорядочены и связаны между собою свойства или образы вещей в теле». Правда и то, что в той же самой манере, в какой выразился Спиноза, мог также выразиться и Лейбниц. Но, неужели оба они, пользуясь одними и теми же словами, связывали с ними один и тот же смысл? — Ни в коем случае!

Спиноза имеет в виду не что иное, как все то, что должно выступить из природы самого Бога, и, как следствие этого, — все то, что должно выступить также и из природы единичного, причем, имеется в виду, что, как по форме, так и по содержа­нию [это последнее] должно выступить в том же самом порядке и с той же самой взаимосвязью, в каком все выступает из при­роды Бога. Согласно его мысли, последовательность и взаимо­связь понятий в душе оттого согласуется с последовательностью и взаимосвязью изменений тела, что тело выступает предметом ее мышления: душа есть не что иное, как мыслящее тело, а тело суть не что иное, как протяженная душа. А у Лейбница, — вы позволите мне привести сравнение? — это два дикаря, впервые увидевшие свое отражение в зеркале! — Изумление прошло, и вот они уже принялись размышлять об увиденном. Отражение в зеркале, говорят они оба, совершает те же самые движения и в том же самом порядке, в каком их совершает тело. Следова­тельно, заключают оба, последовательность движений в отраже­нии, и последовательность движений самого тела объясняются одною и тою же причиной.



следующая страница >>