refik.in.ua 1 2 ... 4 5




Вероника Рот





Переход









Я прихожу в себя после симуляции и чувствую, что кричу. Моя губа болит, я прикасаюсь к ней кончиками пальцев, смотрю на руку и вижу кровь. Я, наверное, прикусил ее во время симуляции.

Женщину, что проверяет мой тест, зовут Тори, как она сама сказала, она из фракции Бесстрашных. Тори смотрит на меня непонятным взглядом и завязывает волосы в пучок. Ее руки покрыты тату: огонь, лучи света и соколиные крылья изображены на них.

- Когда ты проходил симуляцию, ты знал, что все это не настоящее? - спрашивает она, выключая аппарат. Ее голос звучит спокойно, выглядит она так же, но года практики говорят мне, что она притворяется, я всегда это замечаю.

Вдруг я замечаю, как бьется мое сердце, отец предупреждал меня об этом, он говорил мне, что меня спросят, знал ли я, что все, что мне довелось увидеть – не настоящее, так же он сказал, что следует ответить.

- Нет, - говорю, - если бы я знал, вы думаете, я прокусил бы себе губу?

Тори рассматривает меня пару секунд, затем прикусывает кольцо на своей губе, перед тем как ответить:

- Поздравляю, твой результат – «Отречение».

Я киваю, но само слово

Отречениедает мне ощущение того, что на шею мне накинули петлю.

- Ты не рад? - спрашивает она.


- Люди из моей фракции порадуются.

- Я не спрашивала о них, я спросила тебя. - Уголки глаз и рта Тори опущены, как будто она чем-то расстроена. - Здесь безопасно. Здесь ты можешь говорить что хочешь.

Я знал, что выберу в тесте еще перед тем, как пришел в школу утром. Я выбрал еду вместо оружия. Я кинулся на собаку, чтоб спасти маленькую девочку. Я знал, что после этого тест завершится и результатом будет «Отречение», но я и не подозревал о том, что я бы выбрал совершенно другое, если бы отец не обучил меня заранее, не проконтролировал каждый мой шаг в тесте, даже находясь далеко. Так чего же я ждал? Какую фракцию я хочу?



Любую, мне все равно, лишь бы не Отречение.



- Я рад, - говорю сдержанно. Мне плевать на то, что она говорит, что здесь безопасно. В мире нет безопасных мест, безопасной правды или безопасных секретов.

Я до сих пор чувствую зубы собаки в руке, и как они разрывают плоть. Киваю Тори и направляюсь к двери, но как раз перед выходом, она берет меня за локоть.

- Ты из тех, кому придется жить с их выбором, - говорит она, - остальные просто забудут, будут жить дальше, в независимости от того, что ты выберешь, но только не ты.

Я открываю дверь и ухожу.

Я возвращаюсь в кафетерий и сажусь за стол Отречения, к людям, что едва знают меня, ведь отец не разрешает мне приходить на большинство праздников нашей фракции. Он говорит, что я приношу разлад, что я могу сделать что-то, что повредит его репутации. Мне плевать. Я счастливее в своей комнате, в полной тишине, чем в компании почтительных и мирных членов Отречения.


Из-за моего постоянного отсутствия остальные члены фракции меня избегают, уверенные в том, что со мной что-то неладно, что я болен, аморален или просто странный. Даже те, кто кивают, здороваясь, избегают смотреть мне в глаза.

Я сижу, сложив руки на коленях, наблюдаю за другими столиками, в то время, как остальные ученики проходят свой тест. На столе Эрудитов лежат книги, но они не учатся, они просто притворяются, болтают, уставляясь в книгу каждый раз, когда кто-то смотрит на них. Члены Искренности громко разговаривают, впрочем, как всегда. За столиком Дружелюбия смеются, улыбаются, достают еду и передают ее по кругу. Члены Бесстрашия, буйные и шумные, развалились на столах и стульях, опираются друг на друга, дергая друг друга и дразня.

Я хотел другую фракцию. Любую, только бы не свою, где все уже давно решили, что я не стою их внимания.

Наконец, женщина из Эрудитов входит в кафетерий и поднимает руку вверх, призывая к тишине. Отречение и Эрудиты замолкают сразу же, но чтоб ее заметили Бесстрашные, Дружелюбные и Искренние ей приходится крикнуть.

- Тишина! Тесты завершены, - говорит она, - помните - вам запрещено обсуждать ваши результаты с кем-либо, даже с друзьями или родственниками. Церемония, на какой вы сможете сделать свой выбор, будет проведена завтра в Хубе. Потрудитесь прибыть хотя бы за десять минут до начала. Вы можете быть свободны.

Все спешат к выходу, но только не наш столик, мы ждем, пока все покинут кафетерий, и только потом мы можем позволить себе подняться. Я знаю какой дорогой пойдут члены Отречения, они пройдут через холл, затем через парадный вход сразу на остановку. Они могут просидеть там больше часа, если потребуется, давая возможность зайти в автобус остальным. Я не могу вынести больше ни минуты этого молчания.


Вместо того, чтоб идти за ними, я выхожу через черный вход на аллею, ведущую в школу. Я уже ходил так раньше, но обычно я пробираюсь медленно, не желая быть замеченным. Сегодня же все, чего я хочу - это бежать.

Я бегу до конца аллеи на пустынную улицу, перепрыгивая яму с водой. Моя свободная куртка Отречения развевается на ветру, я даю ей сползти по плечам на руки, и она развевается как флаг, а затем я отпускаю ее. Набегу я закатываю рукава рубашки по локоть и перехожу на бег трусцой, чувствуя, что не могу поддерживать былой темп. Впечатление, что весь город проносится мимо меня как в тумане, дома едва различимы. Звук моих шагов кажется чужим.

В конце концов, мне приходится остановиться, так как все мои мускулы болят. Я в части города Афракционеров, что находится между секторами штаб квартир Отречения, Эрудитов и Искренних, а также общим сектором. На каждом собрании фракции наши лидеры обычно объясняются посредством моего отца, призывая не бояться афракционеров, относиться к ним как к людям, а не как к разбитым и потерянным созданиям. Но мне никогда и не приходило в голову их бояться.     

Я перехожу на тротуар, чтоб иметь возможность заглядывать в окна домов. Почти во всех я вижу старую мебель, пустые комнаты или разбросанный везде мусор. Большинство жителей города переехали, им пришлось, так как количество нашего населения сегодня куда меньше чем места, где можно было бы жить. Переезжая, они не спешили, так как все дома полностью пусты, не осталось ничего интересного.

Проходя мимо одного из домов на углу, я замечаю что-то внутри. Комната за окном так же пуста, как и все остальные, мимо которых я проходил, но за входом я замечаю тлеющие красные угольки, горящий уголь.        Я хмурюсь и останавливаюсь перед окном, проверяя откроется ли оно. Сначала оно не открывается, затем я шатаю его вперед-назад, и оно открывается. Я забираюсь внутрь, обдирая себе кожу на локтях.


В доме пахнет едой, дымом и потом. Я медленно подхожу к тлеющим уголькам, прислушиваясь, не услышу ли голосов, что укажут мне на присутствие здесь афракционеров, но в доме тихо.

В соседней комнате окна покрыты краской и грязью, но дневной свет все же проходит сквозь них, так что я замечаю подобие кровати, расстеленное на полу по всей комнате, и старые банки с остатками засохшей еды в них. Посреди комнаты стоит углевой гриль. Большинство угольков белые, они уже перегорели, но один все еще тлеет, подсказывая мне, что кто бы здесь ни был, он был здесь недавно.

Мне рассказывали, что афранционеры живут поодиночке, не кучкуясь. Сейчас, когда я нашел это место, мне интересно как я мог в это верить. Что может их остановить от этого? Это ведь наша природа.

- Что ты здесь делаешь? - слышу голос, проходящий сквозь меня словно ток. Я поворачиваюсь и вижу подтянутого человека с болезненным цветом лица в соседней комнате, вытирающего руки о порванное полотенце.

- Я просто, - смотрю на гриль, - увидел огонь, и все.

- Оу, - затем мужчина запихивает уголок полотенца себе в задний карман. На нем черные штаны, как у Искренних, залатанные синей тканью, которую всегда используют Эрудиты, и серая рубашка как у Отречения, в точности как на мне. Он худой как тростинка, но выглядит сильным. Настолько сильным, что смог бы причинить мне вред, но я не думаю, что он не станет.

- Спасибо, - говорит он, - тем не менее, ничего здесь не горит.

- Я заметил, - отвечаю, - что это за место?

- Это мой дом, - говорит он, натянуто улыбаясь. У него не хватает зуба, - я не рассчитывал на гостей сегодня, так что не утруждал себя уборкой.


Я перевожу свой взгляд с него на разбросанные банки.

- Ты, наверное, много крутишься во сне, вот зачем тебе нужно столько покрывал.

- Никогда не встречал Стифа, который сует свой нос в чужие дела, - отвечает он, подходя ближе и хмурясь, - твое лицо кажется мне знакомым.

Я знаю, что не мог встречать его до этого там, где живу, там, где все дома одинаковы в самом скучном районе города, там, где люди одеты в одинаковые серые одежды и носят одинаково короткие волосы. А затем я понимаю: даже с тем, что мой отец прячет меня, он все же остается лидером совета, один из самых известных людей в городе, и я на него похож.

- Извините, что потревожил, - говорю в лучших традициях Отреченных, - я пойду.

- Я тебя знаю, - говорит он, - ты сын Эвелин Итон, я прав?

Я застываю при упоминании ее имени. Я не слышал его уже несколько лет, мой отец не произносит его, он даже виду не подаст, если услышит его где-либо. Быть сравненным с ней, пусть даже просто внешне так странно, впечатление такое, будто я одел старую вещь, что уже не подходит по размеру.

- Откуда ты знаешь ее? - Он должен знать ее хорошо, раз заметил нашу схожесть, мое лицо бледнее ее, а глаза голубые, вместо ее темно-коричневых. Большинство людей не присматриваются настолько, чтоб заметить нашу схожесть: наши длинные пальцы, вздернутые носы и прямые брови.

Он немного сомневается:

- Иногда она бывала волонтером от Отречения, раздавала еду, одеяла и одежду, у нее запоминающееся лицо. К тому же, она жена главы правительства. Разве никто не знал ее?


Иногда я замечаю, что люди лгут по тому, как они выговаривают слова, им неудобно, так это выглядит так, будто Эрудит читает грамматически неправильно составленное предложение. Что бы там ни было, он знал мою мать не потому, что она дала ему банку супа однажды, но я не горю желанием знать больше, так что не показываю этого.

- Она умерла, вы знали? – спрашиваю. - Много лет назад.

- Нет, я не знал, - уголок его рта приподнимается, - мне жаль это слышать.

Такое странное чувство - быть в этом месте, где пахнет людьми и дымом, среди этих пустых банок, что указывают на бедность и не способность вписаться в наше общество. Но в этом так же есть что-то приятное, свобода, отказ принадлежать ко всем этим категориям на какие мы сами себя распределили.

- Тебе завтра предстоит выбрать фракцию, ты выглядишь встревоженным, - говорит мужчина, - каким был результат твоего теста?

- Я не должен кому-либо это рассказывать, - отвечаю на автомате.

- Я не кто-либо, - говорит он. - Я - никто. Вот что значит быть афракционером.

Но я все равно ничего не говорю. Запрет на разглашение результата теста или любого из моих секретов засел прочно в моей голове, это не возможно быстро изменить.

- Ох, какой правильный мальчик, - говорит он расстроено, - твоя мама как-то сказала мне, что она всегда чувствовала, будто выбрала Отречение по инерции, это был путь наименьшего сопротивления, - он пожимает плечами, - поверь мне, Итон, иногда стоит сопротивляться.

Я начинаю злиться, он не должен рассказывать мне о моей матери так, будто она его мать, а не моя, он не должен заставлять меня сомневаться в том, что я помню о ней только потому, что она дала или не дала ему еду однажды. Он вообще не должен мне ничего говорить, он - никто, афранкционер, изолированный, ничто.


- Правда? – говорю. - Посмотри до чего тебя довело сопротивление, ешь консервированную еду в полуразваленном доме, мне не кажется это привлекательным, - я направляюсь к дверному проему, в котором стоит мужчина, хоть и знаю, что смог бы найти черный выход, но мне плевать, лишь бы побыстрее выбраться отсюда.

Я иду аккуратно, стараясь не наступить на одеяла. Когда я дохожу до гостиной, мужчина говорит:

- Я лучше буду есть с жестянки, чем подчинятся правилам фракции.

Я не оглядываюсь.

Дома я сижу на крыльце и глубоко дышу прохладным весенним воздухом несколько минут.

Моя мама учила меня выкраивать такие моменты, моменты свободы, хоть она и не знала этого. Я наблюдал как она так делала, убегая после наступления темноты, когда мой отец уже спал, и, возвращаясь домой с первыми лучами солнца. Она выкраивала такие моменты даже когда мы были рядом, стоя возле раковины, закрыв глаза, такая далекая от настоящего, что даже не слышала, как я говорил с ней.

Но я также научился у нее еще одному - что все подобные моменты рано или поздно заканчиваются.

Я встаю и обтрушиваю кусочки цемента со своих серых слаксов и отрываю дверь. Мой отец сидит в большом кресле в гостиной за бумагами. Я иду, прямо расправляя плечи, чтоб он не ругался из-за того что я сутулюсь, направляюсь к ступеням, может быть, он даст мне пройти в свою комнату не замеченным.

следующая страница >>