refik.in.ua 1 2 ... 4 5

Архимандрит Константин Зайцев. Любовь и страх. (Памяти Константина Леонтьева) [богословие]



"Любовь к Богу и ближним, являющаяся постепенно из страха Божия, вполне духовна, неизъяснимо свята, тонка, смиренна, отличается отличием безконечным от любви человеческой в обыкновенном состоянии ее, не может быть сравнена ни с какой любовью, движущеюся в падшем естестве, как бы ни была эта естественная любовь правильною и священною".

Свт. ИГНАТИЙ (Брянчанинов)

В 1941 году исполнилось полвека со дня смерти двух замечательных людей XIX века, которые, как бы воплощая в себе обе разошедшиеся после Петра Великого стихии русской культуры, во встрече своей осуществили своеобразное и многозначительное примирение этих двух культурных стихий, церковной и светской. Леонтьев, утонченнейшее и гениальнейшее проявление русской светской культуры, смиренно склонился к ногам оптинского Старца Амвросия, но не замолк, а им окормляемый, продолжал свою литературную деятельность. Только к концу дней своих порвал он с Mipом, приняв тайный постриг. Уединился он уже не в Оптиной пустыни, а в Троице-Сергиевской Лавре, чтобы там очень скоро переселиться в иной Mip, ненадолго пережив Старца Амвросия, который, прощаясь с Леонтьевым, сказал ему: "Скоро увидимся".

Отметим и запомним эти два кратких слова! Они многозначительны в устах святого Старца. Они ясно свидетельствуют о том, "какого духа" был к этому времени Леонтьев. Они способны перевесить тысячи красноречивейших и убедительнейших слов, написанных с целью доказать непринадлежность Леонтьева к Церкви, органическую якобы отвращенность его от Нее, чисто будто бы внешнее, механическое, насильственное его к Ней приобщение, оказавшееся, якобы, бессильным переродить его, побороть его языческий эстетизм, его интеллектуальное барство, его стихийное жизнелюбие, его культурную гордыню...


Всю жизнь свою Леонтьев оставался непризнанным и был замалчиваем. Обладая всеми для успеха нужными данными и к успеху неравнодушный, Леонтьев был как бы оберегаем Промыслом от этого соблазна, то встречая препятствия к печатанию своих произведений, то вызывая в людях, даже способных оценить по достоинству его дарования и понять глубокий смысл его писаний, какую-то не всегда доброжелательную опасливость. Так и прошел он свой путь литературный не только мало замеченным, но и одиноким, чтобы не сказать отверженным...
 
 
Судьба посмертная принесла ему не только признание, но и славу: Леонтьева готовы все теперь увенчивать лаврами. Однако во многих отношениях он и по-сейчас еще не открыт. В частности, Леонтьев-беллетрист и Леонтьев-критик остаются в тени по сравнению с Леонтьевым-социологом и Леонтьевым-религиозным философом. Дальнейший рост успеха Леонтьева теперь, однако, уже вопрос недалекого будущего: "марка" гениальности стоит на Леонтьеве твердо, и дело времени - насыщение этой общей формулы новым и новым содержанием. Но в одном отношении Леонтьев, несмотря на всю свою славу, остается не просто неузнанным, а именно непризнанным - и как раз в том, которое для него-то единственно было бы значительно и важно. Православным христианином его упорно счесть не хотят!

Достаточно безразлично то, что христианству не уступают Леонтьева люди сами от христианства далекие и христианства не понимающие. Приведем для примера хотя бы одно характерное свидетельство, принадлежащее перу весьма образованного почитателя Леонтьева из высших кругов русской литературной критики.

"Писания Леонтьева - похоронный звон над трупом России, звон тем более страшный, что зазвучал он у постели больного, а не над умершим. Был ли прав Леонтьев, который с такой трогательной искренностью говорил, что "праздновал бы великий праздник радости", если бы сама жизнь или чьи-нибудь убедительные доводы доказали ему, что он заблуждается - об этом мы здесь судить не будем. Нас занимает только, каков он был. Растерявшийся, испугавшийся, он бросился в монастырь, под строгую ферулу старческого авторитета, но христианином это его не сделало. Никому еще не удалось стать христианином путем насилия над своей душою, и отвратительный механический рецепт Паскаля: ("берите священную воду, заказывайте обедни: это вас заставит верить") никому не пригодился; не вытанцевалось христианство у Леонтьева. Ничто не могло быть ненавистнее этому язычнику по духу, влюбленному в аристократизм, в бесконечно сложное цветение жизни, чем конечный идеал христианства: едино стадо и един пастырь, и адские муки он предпочел бы блужданию среди сытого стада по всем одинаково доступному, плоскому пастбищу".


Пусть так думают "эстеты": такие суждения обычно характерны в гораздо большей степени для самих критиков, чем для тех, по поводу кого эти суждения высказываются. Мимо таких суждений дозволительно было бы пройти без особого внимания, поскольку дело идет об оценке Леонтьева, как религиозного мыслителя и вообще как явления религиозного.

Но никак нельзя оставаться безразличным к тому обстоятельству, что Леонтьева отрицаются люди, могущие почитаться ответственными представителями Православия и компетентными его истолкователями. Приведем несколько и тому примеров.

Резко высказался против Леонтьева полвека тому назад такой выдающийся церковный деятель, как митрополит Антоний (Храповицкий) в бытность его молодым архимандритом. По поводу полемики, возникшей в Московском психологическом обществе о том: что важнее, личное спасение, или общественное благо? - им написана была (в 1892 г.) статья в "Вопросах философии и психологии" под названием: "Как относится служение общественному благу к заботе о спасении собственной души?" Здесь, не становясь на точку зрения Владимира Соловьева, видевшего главную задачу христианина в общественном служении, он с особенной резкостью нападал, однако, на "публицистов" из "Московских ведомостей" (и в том числе на Леонтьева), которые держались второй точки, зрения. Не усматривая по существу противоречия между обоими идеалами и признавая самое разобщение их искусственным, архим. Антоний осуждает тот монашеский аскетизм, который мнит сочетать дело спасения души с отказом от долга учительства и с уклонением от обязанности споспешествовать спасению других людей. К таким христианам архим. Антоний относит изречение Апостола о людях, "имеющих образ благочестия, силы же его отвергшихся". В частности, мысли Леонтьева о страхе загробного воздаяния кажутся ему мало отличающимися от заботы, например, о стяжании земного обогащения и соединенного с ним подавления страстей в торговце или чиновнике, которых такого рода забота точно также заставляет смиряться, неустанно трудиться, то есть быть внешними аскетами... Не называя Леонтьева, автор в следующих укоризненных словах оценивает его личную и писательскую деятельность:


"Один подобного направления литератор говорил мне, что будучи весьма большим любителем удовольствий в молодые годы, он смертельно заболел и, потеряв надежду на врачей, обратился к Божией Матери, дав обет, в случае выздоровления, постричься в одной из Афонских обителей. Постричься он, конечно, не постригся и продолжал по выздоровлении срывать цветы удовольствия, но страх смерти у него остался, а также несчастное убеждение, будто он отныне призывается быть апологетом своей, насильственно усвоенной религии - и вот отсюда ряд его статей о личном спасении и страхе Божием".
 
 
В дальнейшем, обращаясь к существу вопроса и уже прямо полемизируя с Леонтьевым, архим. Антоний говорит:

"Полемисты "Московских ведомостей" соглашаются с тем, что у современных поборников личного спасения побуждения эгоистические, но утверждают, что так и быть должно в христианине, и приводят несуществующее изречение Апостола: "начало премудрости страх Божий, а плод его любовь". Это изречение повторял почти в каждой статье своей покойный Леонтьев, выдавая его, как и некоторые другие свои собственные афоризмы, за слово Божие. Но истинное православное христианство осуждает всякий эгоизм... Конечно, христианская любовь есть источник наслаждений не только в будущей жизни, но и здесь, на земле, однако, назвать эгоистом человека, созидающего в себе эту любовь - чистейшее недоразумение; в эгоизме целью является самое состояние наслаждения; но наслаждения чистой духовной любви лишь в такой мере могут быть нам доступны, в какой мы отрешимся от желания самого наслаждения - в какой желаем благо не себе, а тем, кого любим... Об этом духовном наслаждении один старец сказал св. Феогонию, спрашивавшему его, как ему найти мир душевный. Старец ответил: ищи скорби и найдешь покой, а ища покоя, будешь объят скорбями" (см. "Палестинский сборник", 32)".

Монашество не отказывается от действенной любви.

"Отшельники покидали мiр не на всю жизнь, а на время совершенствования..." "Итак, не по скудости любви уходили люди в пустыни, а во избежание вреда себе и ближним. Они были слишком далеки от современного заблуждения, будто каждый литератор и чиновник, хотя нисколько не пекущийся об очищении своего сердца, непременно явится благодетелем, а не злодетелем для своего ближнего..."


"Под спасением вовсе не разумеется одно только загробное воздаяние, как и под вечной жизнью не одна только загробная жизнь... Спасение получается человеком, поскольку созидается в нем Христова любовь, та новая жизнь, которой он не мог в себе водворить, пока не соединился с Христом, когда все его понятия и взгляды на жизнь изменились и стало все новое (2 Кор. 5, 17)".

"Истинное понятие о христианском спасении совпадает с понятием духовного совершенства, а союзом совершенства является любовь к ближним". "Любовь составляет таким образом самое содержание спасения".

"Итак, - резюмирует свои размышления автор, - при истинно христианском взгляде на спасение его невозможно разрознять от одушевленной и притом деятельной любви к людям. Разрознение общественного блага и личного спасения выросло из непонимания или слишком узкого понимания последнего".
 
 
С не меньшей, чем архим. Антоний, решительностью против Леонтьева выступил известный московский философ кн. С.Н.Трубецкой.

"Страх Божий, - писал он, - не страх силы, а сильной правды... Верующий боится Бога не только тогда, когда сознает, что преступает против Его правды, но когда повинуется Ему с верою и любовью. Ибо страх Божий проявляется в послушании, смирении и молитве чище, чем в угрызениях личной совести".

"Плод страха Божия, есть любовь", - заключает свое рассуждение Трубецкой, и, вспоминая тут же слова Апостола о том, что и "бесы веруют и трепещут", устанавливает антитезу: "плод страха бесовского - трепет".

Если такова была реакция православно мыслящих и чувствующих людей под свежим впечатлением леонтьевских писаний, то не умолкают подобные упреки и в самое последнее время. Достаточно раскрыть талантливую книгу о. Г. Флоровского о "Путях русского богословия" на тех ее страницах, где речь идет о Леонтьеве, чтобы в этом убедиться.

"Леонтьев весь был в страхе, - пишет современный нам православный богослов. - Он был странно уверен, что от радости люди забываются и забывают о Боге. Потому не любил он, чтобы кто-нибудь радовался. Он точно не знал и не понимал, что "любовь изгоняет страх", - нет, он не хотел, чтобы любовь изгнала страх... Совсем не верно считать Констант. Леонтьева представителем и выразителем подлинного и основного предания Православной Церкви, даже хотя бы только одной восточной аскетики. Леонтьев только драпировался в аскетику... Аскетика, то были для Леонтьева именно заговорные слова, которыми он заговаривал свой испуг... Для Леонтьева христианство было только якорем личного спасения, он сам старался сжать всю свою религиозную психологию в рамки "трансцендентного эгоизма..."


На что опирается подобная оценка установки сознания Леонтьева? В какой мере оправдана она, если вообще оправдана, существом леонтьевских взглядов? Попробуем разобраться в этих вопросах. Это важно не только для того, чтобы получить правильное представление о Леонтьеве, но и для того, чтобы получить верное понятие о православно-христианских проблемах, связанных с началом "страха" в деле душевного спасения.

Прежде всего, нельзя не учесть того обстоятельства, что оценки предметного содержания религиозной философии Леонтьева, подобные только что изложенным, обычно, отъединяются от уяснения личной проблемы Леонтьева, от дела "личного спасения", как факта его биографии.

Говоря о Леонтьеве, критики его делают предметом своего внимания отдельные мысли отдельных парадоксально заостренных его литературных выступлений, упуская из вида, что они знаменуют, каждое, лишь отдельные этапы личного восхождения Леонтьева на "пути спасения". Дозволительно ли искать в них полной и безпримесной правды православной, особенно если не останавливать достаточного внимания на жизненном подвиге Леонтьева в целом, на всем пути его обращения от греха и порока к свету Православной Церкви? Ограничить себя рассмотрением буквального смысла отдельных леонтьевских афоризмов, исполненных боли и гнева, или отражающих отдельные уклоны его многогранно-грешной гениальной натуры - значит игнорировать внутреннее значение писаний Леонтьева, как некоего литературного комментария к личному подвигу церковно-послушливого "делания души", составлявшего подлинное содержание всей жизнедеятельности Леонтьева, начиная с момента его "прозрения".

Только внимательное присматривание к тому колебанию между страхом гибели и надеждою на спасение в плане вечности, которое происходило в душе Леонтьева, и к той борьбе с укорененным в ней злом, которая непрерывно наполняла внутренний мiр его, способно дать ключ к уразумению причины того совершенно неслучайного расположения красок в картине мipa, рисуемой Леонтьевым, и того совершенно неслучайного сочетания идей, в его мiровоззрении, которые смущают его православных критиков.

 
 
* * *

Действительно, что вменяют они в вину Леонтьеву? Они ополчаются против излишнего, искажающего, якобы, самые основы Христовой проповеди выдвижения, в ущерб любви, - страха, как исходного мотива человеческого поведения в деле спасения души.

Не будем сейчас оспаривать это утверждение, а посмотрим, не вдаваясь пока в рассмотрение проблемы по существу, какое место выпало страху на пути личного спасения, пройденном самим Леонтьевым, - как это выясняется из его собственного повествования.

Леонтьев не написал истории своего "внутреннего перерождения", хотя и лелеял этот замысел и получил на выполнение его благословение еще на Афоне - правда, с тем, чтобы напечатание его исповеди произошло лишь после смерти. "Вот, скажут, однако, на Афоне какие иезуиты: доктора, да еще литератора нынешнего обратили", - сказал при этом улыбаясь (что случалось с ним очень редко) духовный руководитель Леонтьева на Афоне, о. Иероним. Благословил тот же старец Леонтьева и на то, чтобы попытаться ему свое духовное перерождение изобразить в форме "православного романа", причем такое произведение он разрешал напечатать и при жизни автора. Эти беседы происходили в 72 или 71 году, и в течение последующих 18 лет думал Леонтьев об этом труде, радостно мечтая о той пользе духовной, национальной и эстетической, какую бы могло принести выполнение этого замысла. Но "Божие смотрение" долго, в форме различных обстоятельств, мешало этому. Так именно объяснял свою незадачу сам Леонтьев. Ему, по его словам, было "приятно думать, что хоть в этом не согрешил (он) перед Богом и перед людьми".

"И еще приятно, - продолжал он, - не по эгоистическому только чувству, но и по той "любви" к людям, о которой я никогда не проповедовал пером, предоставляя это стольким другим, но искренним и горячим движениям которой я, кажется, никогда не был чужд. Близкие мои знают".

"В чем же любовь? Хочется, чтоб и многие другие образованные люди уверовали, читая, как я из аскетика-пантеиста, весьма вдобавок развращенного, стал верующим христианином и какую я, грешный, пережил после этого долголетнюю и жесточайшую борьбу, пока Господь не успокоил мою душу и не охладил мою истинно-сатанинскую когда-то фантазию".


Леонтьев начал было писать эту исповедь, но не успел далеко ее продвинуть. Начальный набросок ее под наименованием "Мое обращение и жизнь на Афонской горе" сохранился в предсмертных бумагах Леонтьева - оттуда и извлечены только что приведенные слова его. Леонтьев останавливается там, преимущественно, на вопросе об обращении к вере образованного человека.

"Многие, - говорит он, - конечно, не допускают и мысли, чтобы человек образованный нашего времени мог так живо и так искренно верить, как верит простолюдин по невежеству. Но это большая ошибка. Образованный человек, раз он только перешел за некоторую ему понятную, но со стороны недоступную черту чувства и мысли, может веровать гораздо глубже и живее простого человека, верующего отчасти по привычке (за другими), отчасти потому, что его вере, его смутным религиозным идеям никакие другие идеи не помешают.

Побеждать ему нечего; умственно не с кем бороться. Ему в деле религии нужно побеждать не идеи, а только страсти, чувства, привычки, гнев, грубость, злость, зависть, жадность, пьянство, распутство, лень и т. п. Образованному же (а тем более начитанному) борьба предстоит более тяжелая, ему точно также, как и простому человеку, надо бороться со всеми этими перечисленными чувствами и привычками, но, сверх того, ему нужно еще и гордость собственного ума сломить и подчинить его сознательно учению Церкви; нужно и стольких великих мыслителей, ученых и поэтов, которых мнения и сочувствия ему так коротко знакомы и даже нередко близки, тоже повергнуть к стопам Спасителя, Апостолов, Св. Отцов и, наконец, дойти до того, чтобы даже и не колеблясь нимало находить, что какой-нибудь самый ограниченный приходский священник или самый грубый монах в основе своего мiросозерцания ближе к истине, чем Шопенгауер, Гегель, Дж. Ст. Милль и Прудон... Конечно, до этого дойти не легко, но все-таки возможно при помощи Божией. Нужно только желать этого добиваться; мыслить в этом направлении, молиться о полной вере еще и тогда, когда вера не полна. (По опыту говорю, что последнее очень возможно и даже не трудно; достаточно для этого быть сначала, как многие другие, деистом, верить в какого-то Бога, в какую-то высшую живую Волю). Раз это чувство есть, раз есть и в уме нашем это признание, нетрудно хоть изредка, хоть раз в день, хоть при случае, с глубоким движением сердца воскликнуть мысленно: "Боже всесильный! Научи меня правой вере, лучшей вере! Ты все можешь. Я хочу веровать правильно; я хочу смириться перед верою отцов моих. Если она правильнее всех других, покажи мне путь, научи меня этому смирению. Подчини ей мой ум. Сделай так, чтоб этому уму легко и приятно было подчиниться учению Церкви".

И все это понемногу придет; придет иногда незаметно и неожиданно. "


следующая страница >>